Мой город. Вот таким люблю. Скучаю по нему.

"Ожидание любви" и "Одинокий саксофон"


Таривердиев - с Тем, Который Наверху, тоже на короткой ноге. Ну, теперь-то уж точно.

А вы, к примеру, по чему скучаете?

Кто-нибудь в курсе почему в Петербурге вообще перестало рассветать? Земля, похоже, на небесную ось таки налетела...

***
А это просто картинки. Нынче ж модно публиковать для привлечения внимания. Извольте.

Тому, кто узнает город - приз. Десять дружеских рукопожатий принцессы.
А те оболтусы, которые не узнают, пусть посмотрят на теги. Потом тоже можете за призом подходить.

Итак.
Это, к примеру, мост. Вечер.



( А это... )

Что вы здесь делаете?
Нет, я не про ЖЖ. Тут все понятно. В ЖЖ вы висите, треплетесь, флиртуете, выворачиваете - надо, не надо - душу, или что там еще у кого есть, прочие внутренности, одним словом - общаетесь. Кстати. Как слово девальвировало, правда? Не находите? Или даже скорее сочетание - они общаются. Приобрело какой-то скучный, тоскливый оттенок. Протухло. Это бледное, бесформенное заливное поглотило, вытеснило все краски и заменяет теперь практически всё - "они приятели", "они дружат", "они любят", " у них впечатляющий секс, и таки им есть о чем поговорить"... Да бог с ним. И все же.
Что вы здесь делаете? Что оставляет вас жить? Держит?
Вам интересно? Интересное дело? Вам кто-нибудь нужен? Или, возможно, вы полагаете, вы кому-то нужны? Или так уж случилось, и просто неохота что-либо менять? Страх? Ну ведь вы же знаете, что закончится все ничем. Уйдут друзья. Все уйдет. Вы окажетесь в другом, новом, пустом и чужом для вас мире. Или надеетесь смыться раньше? А пока что вы здесь...
Почему?

Все чаще вспоминаю отца молодым.

Январский вечер. В Ленинграде темно, снежно. По пустынной улице мы идем из музыкалки домой. Пурга обволакивает жалящим холодом - таким, от которого делается больно и колюче на сердце. Сугробы уже глубоки, пока что нетронуты и прекрасны, будто и нет дороги, и никого, и города нет - одна только бесконечная, неизгладимая, завораживающая своей бесстрастностью зима...

А если оглянуться назад - там лунки в четыре ряда. Затягиваются, появляются - переступают, словно невидимое чужепланетное четырехногое существо попало, как на грех, зимой в Ленинград, на Тухачевского, и теперь, увязая в снегу и бранясь во Вселенную, медленно бредет к булочной, что на углу, где, обогревшись и обмякнув, можно расползтись прозрачной жижицей и в тепле проспать до утра, подбирая под себя незаметные лапы.
Только существо опоздает. Уже девять. У меня полные валенки снега.

Килограмма два Шумана, Бетховена, Черни - в отцовском портфеле, мне не надо тащить чужое гениальное прошлое; своего же у меня почти нет, но идти все равно тяжело. Отец меня держит за руку. Крепко. Худое пальто его сделалось новым, искрящимся и похоже теперь на белый сюртук фокусника, который недавно доставал из цилиндра цветные лоскуты и ошалевшего пузатого кролика. Кролик, вытянувшись лицом, таращился на меня одним глазом и вздрагивал лапой.
Запах кроличьей отцовской ушанки я помню - запах холодного кроличьего меха. Зачем? Зачем остаются эти незначащие пустяки и хранятся ворохом, и возникают вдруг, неожиданно, маленькими цветными лоскутами?..
Теперь-то у меня прошлое есть.

Как много снега. Новый год уже позади, ждать больше нечего. И еще неизвестно будет ли лето, или мы так и застрянем в этой бледной безысходности насовсем. Как много, много снега. Он ухитряется забираться и в рукава, и за воротник; на плечи отцу навьюжило сугробики... И мне трудно и не хочется говорить. Я молчу. Я слушаю. О Монте-Кристо.
Ветер саднит лицо, и мы, прячась, смотрим под ноги, но если прищуриться и взглянуть вперед, то, конечно, увидишь, что там, на прибрежных скалах, разлеглось топленое солнце, тягуче сползая лучами к воде, перебирающей перламутровые черепки и секреты. А большой сильный парусник уже входит в бухту, салютуя ветру и безупречному, предвечернему небу. И я знаю за кем он.

Отец очень тяжелый человек. Думаю, он любил меня. Он очень болен.

( ***** )

Истлевший, уходящий, рассыпающийся в руках город. Измученный туристами, придавленный грудами никчемных, некачественных, безвкусных сувенирных поделок. Осталось ему меньше ста лет - в конце этого века город будет затоплен. Совсем...
Дух карнавалов? Казановы? Да, может быть... к вечеру... Когда лавочники и гости разбредаются по тавернам и ресторанчикам - пожевать lasagne, попробовать polenta, отдохнуть, поболтать и потянуть сhianti - тогда воздух, уставший от остроты и надсадности дня, понемногу расправляется, из лихорадочного и вздорного делается податливым, мягким, чувственным и с венецианской утонченностью и изяществом начинает двигаться медленнее. Отяжелевшее мареновое солнце тонет где-то за San Marco - волна легкомысленно вскидывает юбки... Закрываются ставни. В наступающих сумерках к зеленоватой подгнившей воде поглядеть на свое отражение выходят крысы...


( здесь еще несколько букв, картинок и криминал )

А вот.
Каким одним единственным словом вы могли бы закончить такую банальность:
- Люди в большинстве своем ...
Какие?

Например:
- Люди в большинстве своем добродушные.
Или:
- Люди в большинстве своем криворукие.
Или:
- Люди в большинстве своем охламоны.

Ну, может, еще какие-нибудь, я не знаю.

На бестолковость вопроса намекать не надо, а надо написать, чего просят. Если будет не лень.
В противном случае придется формировать отношение к окружающему со всех сторон человечеству самостоятельно.
:)

"The word testis comes from the Latin and means to bear witness to. The word testes shares the same Latin root with the word testify. In ancient Rome, only men could bear witness, or testify, in a public forum. To show the importance of their testimony, they held their testicles as they spoke."

( *** )

У всех уже индейка на носу, а то и елка. А у меня - май.
Ага, это майские карточки - давно собиралась показать. Была в Венеции - у друзей на свадьбе. Фотографировала немного. А как же. В общем, наконец-то выполняю обещание.
Рассказывать, увы, некогда, но были они чудесны. Правда. Замечательны. (А красоту маслом не испортишь. ;) )

( и тут еще (некоторые большие - осторожно) )

***
Раннее утро. Снег. Мальчик смотрит в окно.
- Мам, а весна будет?
- Так вон уж апрель скоро по календарю...
- По календарю... А по-честному?

***
Справедливости ради. Солнце сегодня высокое и птицы охрипли от неожиданности.
Снегирей вот только этой зимой у нас почему-то не было.

***
Обнаружились в доме конфеты "Гнездо буревестника".
Рисковать ли?

***
А вот ( тут ) теплая картинка. Практически "Грачи прилетели".
Отсюда взяла.

А вот что вы делаете, когда спать нестерпимо хочется, а надо бы еще сколько-то часов продержаться? Продержаться не абы как, а с пользой для себя и окружающих?
Кофе и ЖэЖэ уже.

"Когда человек родится, он слаб и гибок, когда умирает, он крепок и черств. Когда дерево растет, оно нежно и гибко, а когда оно сухо и жестко, оно умирает. Черствость и сила спутники смерти, гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит."
Лао-цзы, «Дао дэ цзин»

Водки.

А знаете, о чем я часто думаю в последнее время? Кто первый...
Нас трое. Мы дружим давно. С детства. И сейчас, находясь в сегодняшней точке, я не представляю, что должно произойти, чтобы друг от друга нас оторвать. Нет, мы не все время вместе. Скорее даже наоборот. И жизни разные совершенно. И знаем друг о друге не все. Но это ведь не имеет значения, правда?
И вот этот вопрос - кто уйдет первый? И кто останется и потащит всю память, которую раньше делили на троих... Ну, еще какое-то время.
Не знаю, зачем об этом думаю. Дело-то в общем житейское, ну с кем не бывает?
А думается. Вот ведь.

The wages of sin is death.

Может, и обратное верно?..

***
Пропогодное.
Шли в сад. Утром тихо, светло и немного солнечно. Видимо весна все же будет.

***
Про т... то самое.
С любопытством читаю заметки девочек, пробующих себя в качестве мальчиков. И "чего там скрывать, ха-ха-ха", у некоторых девочек это получается прекрасно - лучше, куда лучше, значительно лучше, чем у многих мальчиков. И с ними даже очень и очень можно. А вот вести самой совершенно неохота. Экспериментировала, но выходит как-то... без огонька. Только вестись. И быть женщиной, женщиной, женщиной.
Ну, может, не доросла еще, и все поменяется? С возрастом. Поглядим.

***
Нетерпимое.
Терпеть не могу, когда делают вид. Терпеть не могу, когда делаю вид, что этого не замечаю. Даже не знаю, от чего больше тошнит.

***
Безосновательное.
Если не затруднит, скажите мне какую-нибудь гадость, что ли. Самооценку опять разнесло до невозможности.
Тань (если прочтешь), на тебя особая надежа. :)

***
Театральное.
Видела "Дядюшкин сон". БДТ, Басилашвили, Фрейндлих любимая. Три часа, когда как раз живешь, а не так себе, да. Рада, что застала, что успела.

***
Мутное.
Острый приступ эксгибиционизма самолюбования ( тут. )

***
Итоговое.
Ушедший год был... Счастливым?.. Разным?.. В общем, он был такиииим... Ради него стоило родиться.
Интересно, каким будет нынешний?
Жить вообще интересно.

Как вдруг захотелось туда... В тот мир, где так много тепла, солнца, любящих меня людей, впереди так много счастья и трава близко-близко... Никогда раньше не хотелось. Почему-то теперь.
Нет, деревья тогда вовсе не были большими. Они были только что посажены, а потому совсем и невысокие. Березы. И тополь один. На углу. Это уж потом они вымахали, и среди них совершенно затерялась, растворилась наша пятиэтажка. Впрочем, произошло это довольно стремительно – какие-то двадцать лет... Был июль, когда мы уезжали.
Я бываю там иногда. Редко. Там все иначе, конечно, по-другому. И все по-старому.
...
Гаражи во дворе. Ну, как же их до сих пор не убрали?
Мы идем с ним туда. Нам семь лет. Я влюблена в сероглазого мальчика с удивительно красивыми ногами. Мы идем с ним «за гаражи». Там уж точно нас никто не увидит, и его мама не будет звонить моей, как это было в тот раз...
Нет, ну кто же все-таки рассказывает-то?!
- Наташ, посмотри на меня.
- Ммм?
- Вы что, опять целовались за гаражами?
- Ммм...
- Ну. И тебе не стыдно?
Не знаю. Наверное, стыдно. А еще ноябрь - у нас у обоих ужасный насморк, шелушатся носы и руки красные и потрескавшиеся от промозглой ленинградской осени. Но завтра мы снова пойдем «за гаражи». Потому что разве обращаешь внимание на все эти пустяки, когда любишь?
...
Тот же жасмин, шиповник, и наши окна за листвой лишь угадываются...
Балкон на шестом этаже в доме напротив – сейчас на него выйдет Машка, помашет рукой:
- Натааашка! Я сейчас тебе позвоню!
- Ага!
У меня на ладони маленький, желторотый еще воробей - каждый год кто-нибудь, да выпадет из гнезда, и выходить летом на балкон надо осторожно. Вытягиваю руки – смотри!
- Чтооо?!
- Воробееей!
- Опять?!
- Совсем маааленький!
- Не вижу! Не буду звонить – я к тебе!..
- Ага!
Молча сидим на балконе на корточках – птенец спит в старой войлочной тапке. А деревья еще только чуть касаются макушками балконной решетки, но уже можно протянуть руку и их погладить.
...
А еще рядом детский дом. Мы бываем там по выходым. Совсем большие. Почти взрослые. Нам по двенадцать, тринадцать, четырнадцать...
Какие красивые там нынче детские площадки!
- Мама!
Они называют всех женщин мамами. Всех, кто приходит туда. Даже нас, тринадцатилетних.
- Мама! – и оборачиваться больно, потому что почти невыносимо видеть сменяющуюся разочарованием надежду...
Лица сосредоточенные. Даже во время игры. Улыбки... - заострившиеся, почти неживые. Да нет, они понимают все, конечно. Но все равно, в конце дня подходят потихоньку по одному, так, чтоб никто больше не слышал, старательно пряча оставленную для кого-то нежность, почти шепотом:
- Мам, а ты придешь завтра?
- Нет, Павлуш, я приду в следующую субботу...
А дома плакать, плакать, плакать в подушку.
...
А дома... Отцовский вязаный шарф на полке в прихожей (над велосипедом); единственный кримпленовый мамин костюм; клубника, протертая с сахаром, и смородина; Дюма, Гюго, Жюль Верн, Моэм, Моруа; родители разговаривают на кухне; металлические струны, от которых страшно болят пальцы; размоченная в горячем молоке сладкая булочка; и «Патетическая» потом никак не получается; соседи снизу стучат; «спаренный» телефон; письменный стол - снизу на ящике дедушкиной рукой - 1952 г.; Тургенев, Чехов, Достоевский, Достоевский, Достоевский; тарелка с яблоками на коленях; снежок в окно; Анечке три месяца...
Я не хочу уезжать.
...
Хочу подняться на свой этаж. Теперь на входной двери от непрошенных гостей кодовый замок. Отполированы кнопочки 2, 5, 8. Два... пять... восемь... Два... пять... восемь... Какие холодные! Даже летом... Нет. Нажимать не стала.
...
Вот эта вот ностальгия сейчас, вдруг... – откуда? Что она? Тоска по тем ощущениям? По тем людям, которых время постепенно забирало к себе, зарисовывало на моей картине мира? А вместе с ними и частички меня... Она теперь другая совсем, картина этого моего Макондо. И я берегу ее и дорожу ею. Очень. Но однажды смотришь в окно - на другие деревья, на другой дождь... и вдруг трудно дышать.
Может быть, просто замечаю, как стареет мама...

В подвале нашего дома живет кошачья семья. Семейство ничем не примечательно - обыкновенные подвальные кошаки и кошки с котятами. Усатые, полосатые. Одни непомойно красивые, другие - смешные. Молодежь любит носиться и скакать чертом, выгнув спину и задрав хвост; те, что постарше - вальяжно растянуться на тротуаре на солнышке или на горячем капоте какой-нибудь недешевой машины. Машин возле дома теперь немало. Ну, как и везде. Но пожалуй, нашим хвостатым несколько больше повезло, чем их собратьям, обиталетям соседних подвалов - они более ухожены и сыты. Их миски и коврики всегда вычищены местными бабулями или хлопотливой председательшей нашего кооператива. Да, бывают еще такие - кооперативные дома, если кто помнит.
А вчера утром бабушка, вышедшая кормить подопечных, нашла их убитыми. Почти всех. Лежали там, где обычно - на своих чистых ковриках, на дорожке, и котята возле мамки.
Говорят, кто-то обнаружил на машине царапину...